Ветер в Пустоте

62. Варенье в банке

— Точно по расписанию, — произнес художник, открывая дверь. Они обнялись и прошли на кухню, где пахло свежей сдобной выпечкой. В центре круглого стола, освещенного свисающим с потолка теплым светильником, стояло большое блюдо с пирогами. Жена художника выставляла блюдца и чашки.

— Добрый вечер, Сереженька. Хорошо, что ты вовремя. У меня как раз пироги подоспели.

Сережа с художником сели за стол и переглянулись.
— Ну как труба — не течет?
— Порядок — можно спать спокойно. Позавчера заменили. Два дня заняло. Шкаф пришлось-таки двигать, чтобы новый кусок приварить. Но все получилось. Так что завтра поедем уже на дачу, соскучились по природе, да и собака там нас заждалась.
— А как вы так надолго ее оставляете? Там присматривает кто-то?
— Обязательно. Она хоть и выглядит снаружи угрожающе, а натура тонкая и ранимая. Так что сосед к ней заходит каждый день.
— Мальчики, вот еще попробуйте варенье домашнее, — жена художника поставила на стол изящную фарфоровую розетку.
— Мама, садись к нам, — весело скомандовал художник и стал наливать чай.
— Спасибо за стихотворение Иоанна Кресты, — сказал Сережа, когда все уселись. — Я еще про него самого почитал. Интересная у него жизнь была. Непростая.
— Это точно. Хотя она у всех непростая, — усмехнулся художник. — Просто по-своему.

— Я тут немного почитал про вас в интернете, — осторожно сказал Сережа.
— Так-так… И чего там пишут — много нашел? — оживился художник.
— Достаточно, чтобы еще раз порадоваться, что у вас прорвало трубу, вы меня позвали, и мы познакомились.

Художники переглянулись и засмеялись.

— Я смотрел ваши работы, и мне стало интересно, как они рождаются. И как вы решаете, что нужно написать, что понравится людям?

Художник издал свой крякающий звук и переглянулся с женой.
— Я ничего такого не решаю. Я же не ларек на вокзале открыл, где надо решить, что людям в дороге нужнее. Я для себя пишу, а не для кого-то. А насчет того, как рождаются… — художник немного помолчал.
— Все начинается с пятна. Я делаю пятно, а дальше смотрю, слушаю и чувствую, куда оно меня позовет, поведет, что расскажет и покажет. По сути, я все время рисую себя, что-то о себе узнаю таким образом. Кому-то мои картины близки, они чувствуют с ними резонанс, а кто-то проходит мимо.

— Что написать, чтобы понравилось людям — это про бизнес, — сказала жена художника. А как картины рождаются — это про искусство. Искусство — это, прежде всего, акт самовыражения. Он не может и не должно обуславливаться вопросами признания или оплаты.
— Когда акт самовыражения состоялся, к нему может быть пристроен бизнес, но опять же — он не должен говорить искусству, что и как делать в будущем. Если он начинает это делать, искусство заканчивается.

— Мне недавно попался один интересный таксист. Он, помимо извоза, много лет пишет книги. Так вот он сказал, что искусство — это лекарство для души. Звучит красиво, но я потом задумался, как это соотносится с выражением “муки творчества”?

— Без труда не вытащишь и рыбки из пруда, — тихо сказала жена художника и достала вазочку с конфетами.
— Лекарство медленно синтезируется по каплям в процессе самого творческого акта. Иногда мучительно и долго, иногда самозабвенно и в едином порыве. То, что называют “муками творчества”, — это тоже важная часть этого синтеза. Многие бегут от них и боятся, но муки также нужны, как моменты озарений. Для человека они даже важнее, потому что в такие моменты идет особенно интенсивное исцеление.
— А другим это лекарство может помочь?
— Ясное дело. Люди же слушают музыку, смотрят картины, читают книги. Получившийся у художника результат может помочь другим при схожих душевных недугах. Но вот если автор начинает всерьез думать, что он творит для других — это заблуждение. Он лукавит себе.

— Вообще, это относится не только к искусству. Неважно, что мы делаем — это всегда разговор с самим собой. Даже сейчас. У Маркеса есть на эту тему известная фраза: “Я люблю тебя не за то, кто ты, а за то, кто я, когда ты со мной”.

— Вы говорите о том, что мы воспринимаем не объективный мир, а только свои интерпретации сигналов с наших сенсоров? — уточнил Сережа.
— Ну конечно, — воскликнул художник. — И только их. О каком объективном мире мы говорим? Вот у нас окно открыто, и сюда залетает воздух с улицы. Для одного это будет опасный сквозняк, а для другого приятная вечерняя свежесть. Мир — это неопределенность, складывающаяся в конкретный вариант для каждого наблюдателя. Каждый разукрашивает ее своими красками. И так со всем. Если ты думаешь, например, что какой-то человек злой, то это значит, что в ответ на его действия внутри тебя возникает злость. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, да. Мы говорим о различии между фактами и их индивидуальной трактовкой, — Сережа задумчиво зачерпнул варенья. — Но вот что мне неясно. Если я подаю в метро бездомному или жертвую на благотворительность — разве я делаю это не для них? Разве я не помогаю им в этот момент? Конечно, при условии, что я делаю это искренне.

— Помогаешь ты ему этим или нет — неизвестно и, вообще говоря, неважно. Главное, что ты помогаешь себе. У тебя внутри возникло какое-то переживание, скорее всего, не очень приятное, которое ты хочешь утолить. На ровной ткани возникла складка, которую ты можешь расправить своим действием. В первую очередь внутренним. Чаще всего это благодарность или сострадание. А уже поверх этого внутреннего действия возникает история, что ты подал в переходе денег грязному мужику с удивительно-добрыми глазами, который душевно играл на мятой трубе. Ты прежде всего помог себе — утолил свое неудобство.

— Не надо этого бояться, — добавил он, заметив, что Сережа озадачен. — Это не то, что люди привыкли называть эгоизмом. Здесь нет ничего плохого, и это никак не влияет на ценность твоего действия. Хуже, когда первопричины собственных действий не видны — это происходит с большинством людей. Это самый глубокий вид невежества. Пребывающий в нем человек абсолютно уверен, что все понимает. Он не имеет ни малейших сомнений. Он просто не знает, что он не знает. Это и есть Сансара.

— А еще искренность относительна. Бывает, что наши вроде бы искренние поступки спустя какое-то время кажутся нам самим показными.

Сережа развернул фольгу и закинул в рот очередную конфету.

— Забавно. Мне после сделки часто присылают презентации новых проектов — спрашивают совета, как подать информацию, чтобы заинтересовать потенциальных инвесторов. Почти во всех презентациях люди пишут, что меняют своим проектом мир к лучшему. А получается, что они свои складки расправляют.

— Технологии действительно делают некоторые аспекты человеческой жизни удобнее, однако для того мира, о котором писал Иоанн Креста, мире за пределами наших представлений, важны не эти технологические удобства, а тонкие движения души, которых за ними стоят. Какая палитра чувств и переживаний побудила человека сделать тот или иной проект? Насколько честно он их проживал? И как они менялись со временем? Чем лучше человек осознает это, тем гармоничнее развивается его проект. Он улавливает невидимые течения этого мира, и они ему помогают.

— То есть, мы вообще не можем улучшить мир? — усмехнулся Сережа.

Художник посмотрел на него с любопытством.
— А как ты улучшишь то, что уже совершенно? Все то, что мы видим как несовершенство, это узелки нашего собственного ума. Мир непрерывно колеблется, но пребывает в совершеннейшем равновесии. Нет ничего лишнего или случайного. Великое Ничто, из которого рождается Все. “Каждая снежинка на своем месте”.
Они замолчали.

— Кажется, мы подходим к квантовой физике, — сказал Сережа, протягивая руку за чайником.
— Остыл уже, давай я подогрею, — жена художника взяла чайник и встала со стула.
— Я не большой специалист, но, по-моему, квантовая физика сегодня ближе других областей науки подошла к вопросам, которыми прежде занималась только философия и эзотерика.

— А мне вот интересно вернуться к материальному. Вы сказали, что пишете, чтобы лучше себя узнать, и не ориентируетесь на спрос. Но ведь если у публики не будет резонанса с работами художника, он рискует остаться голодным.

— Ясное дело. Иногда его самовыражение примитивно и даже посредственно или, наоборот, опережает текущий массовый уровень восприятия искусства. Кто-то уходит в ремесло, чтобы прокормить себя и семью, кто-то голодает и творит, кто-то пытается балансировать, успевая и одно, и другое. Каждый ищет свой способ соединить небо и землю. Но на личностном уровне, конечно, очень трудно абстрагироваться от мнения зрителей.

— Недавно услышал мысль, что принять непринятие себя другими — это один из главных жизненных вызовов.

— Может и не главный, но важный. Вот ты, например, начал ходить на всякие семинары, делать практики разные, переживать какие-то особенные состояния. Тебе кажется, что это важно и ты начинаешь рассказывать друзьям, а они не понимают. Ну ты ведь сам говорил, да?
Сережа кивнул.
— Так вот важно оставить идею что-то кому-то объяснить, показать и доказать. Они могут никогда этого не понять и не принять. У них свои уроки и свой путь, а у тебя свой. И если он тебя позвал и ты принял этот зов, то следуй за ним.

— С близкими это особенно трудно. Родителям сложно принять выбор детей, а детям трудно принять их непринятие.

— “Сиддхартха” Гессе вспоминается, — сказала жена художника. Сам художник молча кивнул, а взгляд его стал задумчивым.

Сережа помнил, что эту книгу упоминал Михаил на их первой встрече, но он ее так и не прочел. И еще он вспомнил, как из какого-то детского упрямства не попросил весной художника пояснить фразу про бусидо. В этот раз он решил не упрямиться.
— А что там у Гессе?
— Сиддхартха, главный герой повести, после многолетних поисков, периодов аскезы и богатой активной жизни обретает просветление. Он живет у реки и переправляет людей с одного берега на другой. Люди рассказывают ему о своих бедах и находят через него свои ответы. И только два человека из его окружения не признают его — его отец и его сын. Отец не может простить ему уход из дома, а сына вообще не интересуют духовные вопросы, ему не нравится жить у реки и хочется яркой городской жизни. В итоге он уходит.

Какая-то тонкая, но глубокая печаль шевельнулась где-то внутри, и Сережа задумался.
— Странно. У меня никогда не бывает таких разговоров с родителями. Им не интересно.

— Мы с сыном тоже так не говорим, — тихо сказал художник. — Только у нас наоборот — ему неинтересно.

— С детьми все иначе, — мягко сказала жена художника. — На другого человека ты можешь посмотреть со стороны, а попробуй посмотреть на своего ребенка? По поводу любой его истории у нас с папой всегда есть свое мнение, как ему лучше поступить. И нам кажется, что оно точно лучше, чем его собственное.

— Мы недавно говорили с подругой про родителей. Она сравнила жизнь с поездом и сказала, что родители с детьми едут в разных вагонах и видят разный пейзаж за окном.

— Ха, — в голосе художника послышались насмешливые нотки. — А разве хоть кто-нибудь еще едет в твоем вагоне?

Сережа неуверенно пожал плечами.
— Многое философы любят поезда, — продолжил художник. Я не философ, но мне они тоже нравятся. — Время, как поезд, везет тебя сквозь жизнь, ты наблюдаешь картинки за окном, на некоторых станциях выходишь размять ноги и купить продуктов в дорогу. Декорации на станциях непредсказуемо меняются. Где-то тебя никто не знает, а где-то у тебя слава и почет. Где-то нищета и лишения, а где-то богатство и изобилие, где-то война, а где-то умиротворение. Нравится тебе станция или нет, но если поезд остановился — надо выходить. А когда прозвучит гудок, будь добр вернуться в свой вагон. Машинисту виднее, куда ехать.

Последняя мысль показалась Сереже знакомой, но откуда именно, он сейчас не помнил.

— Мне все-таки интересно ваше мнение, — обратился он к художникам, — могут ли быть у родителей хорошие отношения со взрослыми детьми или это утопия? Я недавно много историй и мыслей слышал на эту тему, и пока кажется, что если у взрослых людей полное взаимопонимание с родителями, то они, скорее всего, еще на начали жить свою жизнь. Потому что если они ее начинают, то конфликты неизбежны.

Жена художника сделал уклончивое движение головой и чему-то улыбнулась.
— Я так не думаю, — сказал художник. — Просто не надо делать из родителей закадычных друзей. Родители — это родители. И всегда ими будут. Не надо рассказывать им все, что у тебя на душе. Они не для этого.

— Но как быть, если родителям не нравится то, чем занимаются дети? Ведь они по привычке часто ждут этого одобрения.

Художник строго посмотрел на Сережу.
— Я что-то не понял — мы сейчас про детей говорили или про взрослых? Если человек в тридцать лет все еще ждет похвалы мамы с папой, то ему не помешает повзрослеть. Все родители хотят детям добра и стараются как могут. В чем-то они становятся вдохновляющим примером, а в чем-то — пугающим напоминанием. Оба этих варианта служат одной цели — они задают детям жизненные направляющие. А ковырять детские обиды можно всю жизнь — от этого никому не станет легче. Прошлое прошло. Как только ты повзрослеешь, узлы сами распутаются.

Сережа хотел спросить — что, если эти самые узлы и не дают повзрослеть, но решил сначала обдумать это на досуге.

— Мы с вами в прошлый раз про неделание говорили, — начал он.
— Пойдем-ка наверх — я там покурю, — художник поднялся из-за стола.
— Давайте я вам чаю налью, мальчики.
— Я с удовольствием, — Сережа подставил чашку.

При входе на лестницу он задел головой висящий в дверном проеме бамбуковый цилиндр вроде того, что был у Киры. Пространство наполнил знакомый мелодичный перезвон. События памятной ночи ярко вспыхнули и погасли. Скрытый таинственный мир был прямо здесь, совсем рядом, хотя не давал себя потрогать.

— Какой ты высокий, — обернулся к нему художник с лестницы. — Я обычно их не задеваю.
— Очень красивый звук.
— Друг подарил, твой тезка, кстати. Он лабиринты строит и коллекционирует разные такие штуки. Сказал, что это какая-то особая. Но мы ее слишком высоко подвесили, поэтому и не слышим обычно. Называется… — он задумался.
— “Ветер в пустоте”, — послышался с кухни голос Лидии Николаевны.
— Да, точно. Спасибо, мама.

Они поднялись в мансарду, и художник сел в кресло, где сидел тем утром, когда прорвало трубу.
— Тебе налить? — спросил он, доставая из ниши в журнальном столике бутылку виски.
— Немного.

Взяв бокал, Сережа устроился на деревянной лесенке-табуретке около высокого мольберта с холстом.

— Ну-с. Чего спросить хотел? — повернулся к нему художник.
— Вы говорили в прошлый раз про неделание. Можете рассказать еще? Я пока эту тему никак не могу схватить.

— Чтобы ее схватить, надо много всего отпустить, — сказал художник, чуть улыбаясь и выпуская дым.
— Что, например?
— Например, идею о том, что нужно куда-то попасть и достичь каких-то особых состояний, озарений, пониманий.
— А как же тогда двигаться?
— Вот-вот. Саму эту идею, что есть кто-то, кому надо куда-то двигаться, стоит оставить в первую очередь. Пока она сильна, она не пустит дальше. Если ты думаешь, что знаешь, что для тебя хорошо, то всегда преследуешь это “хорошо” и избегаешь того, что, как тебе кажется, “плохо”. А это все равно что делать шаг только правой ногой — ты ходишь по кругу. Постоянное стремление к улучшению и развитию само по себе создает ловушку.
— Хм…
— Большинство людей думают, что у их весов две чаши, содержимое которых надо постоянно взвешивать, оценивать, выбирать и потом страдать от этого. Но чаша у весов одна, и из нее нужно пить. Жизнь это не базар, торговаться тут не с кем.

— Красиво, — кивнул Сережа. Мысль с чашами снова показалось ему знакомой, что-то шевельнулось внутри, и в этот раз он вспомнил. Кажется, об этом же говорил Филин, посоветовав Николаю “не закрывать глаза”.

— Пить из чаши означает не отворачиваться от того, что жизнь тебе показывает? Также как со станциями поезда в вашем примере?

— Да. Потому что нет правильного или неправильного. Все просто есть как есть. И все. Когда это знание станет твоим, многие вопросы отпадут. Сначала ты хочешь менять мир к лучшему, а потом обнаруживаешь, что он уже прекрасен. И всегда был таким. Ты не можешь ничего ему добавить или отнять. Помнишь, как ты тряпку поймал?

Сережа кивнул.
— Как? — художник внимательно на него посмотрел.
— Ну… Просто повернулся и поймал.
— Вот именно — “просто”. Так просто, что словами даже сказать нечего. Поэтому разговоры здесь помогают слабо. Если нужен образ, можешь представить росток. Ты его поливаешь, выставляешь на свет или, наоборот, прячешь в тень. Можешь как-то почву удобрить. Но растет он сам. Как он это делает? — художник развел руками, — просто растет.

Сережа вспомнил цитату Руми, где, как разъяснила Кира, вместо plan стояло plant.

— Так и человек — он тоже просто растет. В нем распускается та же мудрая сила, которая наполняет каждое живое существо. Но чтобы услышать ее или почувствовать, ум должен быть тихим. Важные вещи не могут случиться в суете.

— А для этого он должен быть в настоящем, — подхватил Сережа, радуясь, что, кажется уловил мысль



— Да. Мы думаем, что узнав что-то про одну песчинку, можем делать выводы про весь пляж, но это не так. Каждый момент новый. И ему каждый раз нужно сдаваться заново и слушать, о чем он говорит. Каждую минуту мы делаем из чаши новый глоток. А для этого полезно тренировать безупречность.
— Вы имеете в виду перфекционизм?
— Я не очень люблю слова, заканчивающийся на “-изм”. Мне больше нравится безупречность. Начать, например, замечать моменты, когда ты говоришь себе “и так сойдет”. Не только в работе, но и в мелочах. Вот ты бросил огрызок в урну и промахнулся — сделай шаг и исправь. Обидел человека в каком-то своем мороке — попроси прощения. Глубоко внутри мы всегда знаем, как следует поступить. Этот компас нам дарован природой, нужно просто его нащупать. А каждое “так сойдет” потом догоняет и ударяет.

Он встал и подошел к окну.

— Ты в прошлый раз спрашивал, как балансировать между пребыванием в моменте и работой. Сама идея, что надо между ними балансировать, растет на неточном понимании. Нет разделения между житейскими делами и моментом. Если ты в моменте, то все мирские дела становятся его частью. Сесть в кресло, написать письмо, прикурить сигарету, ответить собеседнику, глотнуть чаю.
— В таких мелочах это ясно. А вообще?
— А какое может быть “вообще”, когда оно все постоянно вот так? — художник показал колеблющееся движение рукой. — Человечество — это варенье в банке, которое бог помешивает ложечкой. С тренажера не слезть, помнишь? Нужны постоянные усилия, так оно устроено. Сопротивляться бессмысленно. Вспомни, как ты шел под дождем и улыбался? Ты с ним не спорил и отдался происходящему. Вот и здесь так же.
— Дождь меня не убьет, но что, если это опасно?
— Когда ты берешься за горячее, твоя рука отдергивается.

— Я понимаю, но все-таки в жизни оно как-то сложнее. Если, как вы говорите, нет разделения между материальным и духовным, то откуда эти бесконечные вопросы про их баланс?

Художник затянулся и какое-то время молчал.
— Сам вопрос про баланс показывает, что человек думает, будто он может этим управлять. А разве можно управлять, например, старением тела? Наличие такой иллюзии в свою очередь говорит о том, что то самое духовное еще не началось. Возможно, было озарение короткое. Потому что когда оно по-настоящему начнется, то вопрос о балансе исчезнет. Разделение между материальным и духовным существует лишь в уме. А жизнь — это непрерывный процесс восприятия, в котором все перемешано. И чем шире и внимательнее ты смотришь, тем больше постигаешь — что, как и зачем.

К комнате надолго воцарилось молчание. Художник смотрел, как плывет и тает в воздухе сигаретный дым, а Сережа размышлял над его словами и рассматривал плетение холста, натянутого на мольберте. Ему вдруг вспомнился разговор с Михаилом у пруда и статья про “химеры”.

— Что же получается, — спросил он, вставая со скамейки, — идея саморазвития сама по себе ложная?
— Наступает момент, когда любую идею пора отложить. Это иногда сравнивают с переправой. Ты оказался у реки, нашел лодку и перебрался на ней на другой берег. Но ты же не тащишь ее с собой, верно? Про “ноги змеи” слышал?
— Нет. Что это?
— В Дзен так иногда называют все средства и способы реализации, они считаются лишними приспособлениями. Они говорят, что для того, чтобы человеку вернуться к естественному восприятию, нужно убрать искусственные наслоения. А техники, практики и бесконечные идеи саморазвития — это такие же наслоения. Человек изначально может ходить сам, но обвешался кучей костылей и подпорок. И вместо того, чтобы отбросить их, продолжает добавлять новые.

— А это вообще возможно — отбросить эти подпорки? Что тогда происходит?

Художник не ответил, и в тишине возник специфический привкус, по которому Сережа понял, что ответа можно не ждать.

— Есть тысячи книг о том, что будет. Но они ничего не меняют для того, кто пока не прожил это сам. До этого все изложенное в них — просто пачки концепций. Они создают впечатление, что ты знаешь, но ты лишь больше запутан.

Чем дольше живешь, тем больше замечаешь, насколько циклична человеческая история. Это видно даже в рамках одной жизни, а на больших отрезках становится совсем явно. Людям кажется, что изучая события прошлого, они могут чему-то научиться, но чтение истории не делает их мудрее. По-настоящему научиться можно только самостоятельно наступая на грабли и набивая свои шишки. Поэтому каждое следующее поколение устраивает свои войны, заговоры, революции и отчаянно воюет с ветряными мельницами собственного ума. Так же как те, кто жили раньше. Формы чуть меняются, но суть остается.

Это непрерывный процесс. Человечество, как большой организм, растет, болеет, учится, развивается. А история — это его дневник.

— Разве через дневник нельзя нельзя научиться?
— Чему-то, конечно можно, но не тому, о чем мы сейчас говорим, — покачал головой художник. — Дневник тут не при чем. Организм учится, совершая ошибки, и накапливая в генах память и передавая ее дальше. То, что помогает на одном этапе развития, начинает мешать на другом, и пока не отбросишь, дальше не пройдешь, это эволюция — взросление организма. Оно происходит не благодаря чтению дневника, а само по себе. Этот процесс невозможно постичь умом, он выше нашего разумения, как и тот неведомый край, о котором писал Хуан де ла Крус.

— Никогда не любил историю в школе, но сейчас почему-то обидно за нее, — усмехнулся Сережа.
— Представь, что скрытая камера документирует твою жизнь с момента самого рождения. И вот сейчас тебе дадут доступ к этой записи. Как думаешь, чему она тебя научит?
— Не знаю, но я бы не отказался. Мне кажется, может быть полезно.
— Хорошо. А теперь представь, что этих камер много, и они снимают с разных ракурсов, с разными фильтрами, и потом этот снятый материал еще монтируют, добавляя, убирая и меняя детали, так что исходный сюжет переворачивается до неузнаваемости. Как тебе такое кино?

Сережа грустно кивнул и тоже подошел к окну. Сквозь белесую пленку городского смога кое-где в небе светились редкие звезды.
— Ты читал Рериха?
— Вы про художника?
— Да. Он помимо живописи еще серьезно занимался философией. Как он однажды заметил, “последняя война человечества будет войной за истину”. Такая война должна произойти в каждом отдельном взятом человеке. Ему предстоит встретиться с собственным невежеством, агрессией, раздражением. Путь к мирной жизни лежит через такую индивидуальную трансформацию.

Телефон в кармане вздрогнул, пришло сообщение. Писал некий $an4ez — Сережа не знал, кто это.
“_Наша общая знакомая сказала, что ты хочешь встретиться._” Видимо, это был Кирин знакомый, с которым Сережа хотел познакомиться. “_Да_”, — ответил он.

— Дела зовут? — спросил художник.
— Похоже на то, — Сережа засунул руки в карманы и прошелся по комнате, чувствуя, что настроение неспешных философских разговоров улетучивается. Телефон снова вздрогнул: “_В это воскресенье на Ладоге. Детали позже._”.

Художник поднялся, и они вместе спустились к выходу.
— Ну что, мальчики, поговорили? — из гостиной вышла жена художника в накинутом на плечи платке с вышивкой. — Всего доброго, Сережа. Хорошего вечера.

Глядя на художников, Сережа ощутил какую-то особую теплую нежность и, повинуясь порыву, шагнул к ним и крепко обнял.

— Спасибо вам большое за чай и разговор. Очень рад, что мы познакомились. Жаль, что это не случилось раньше.
— Это ничего. Все вовремя случается, — улыбнулся художник. — Ну — будь цел и здоров.

Зайдя к себе, Сережа огляделся. После квартиры художников собственная гостиная показалась ему менее уютной. Цветы, конечно выручали ситуацию, но чего-то все же не хватало. “Может, еще цветов добавить или картин? “— подумал он.

Послевкусие разговора было очень теплым и приятным, но неожиданно возникшая на горизонте Ладога и деловитая немногословность Санчеза мешали им насладиться.
Сережа достал телефон, перечитал их короткую переписку. Он ведь хотел этого и сам просил Киру их свести. Откуда сейчас эта тревога? Он открыл ноутбук и купил билет на воскресный “Сапсан”.
Приежаю в Питер в 11 утра в воскр.”, — написал он.

Громкое “Мяу”, раздавшееся из окна, заставило его вздрогнуть. На перилах стоял рыжий кот. Он уже давно стал регулярным гостем, но никогда прежде не издавал звуков.
— Привет, — сказал Сережа коту. — Ты чего шумишь?

Смотрел кот тоже как-то необычно пристально и глубоко, словно сообщал что-то особенно важное. Сережа встал, чтобы подойти ближе, но сделав два шага, остановился, почувствовав, что достиг невидимой черты, которую не следовало переступать.
— Что случилось? — спросил он кота.
— Мяу, — ответил кот, все так же глядя ему в глаза.

Сережа хотел было улыбнуться, но вдруг замер от внезапного понимания. Кот пришел с ним прощаться. Он уходил умирать. Мысль возникла непонятно откуда и не имела под собой никаких рациональных объяснений, но они не требовались. Сережа просто вдруг разом узнал это, и сейчас наблюдал, как ум шуршит, пытаясь найти какие-то опровержения.
— Мяу, — снова сказал кот, и Сережа опять его понял. Кот знал, что сообщение доставлено и распознано.

— Что же…Почему сейчас? Ты уверен? — Сережа замолчал, чувствуя, как вопросы неловко повисают и рассыпаются. Как там художник говорил? Пить из чаши. Не отворачиваться. Машинисту виднее. Но почему сейчас? Почему? Он замкнул точку между лопатками и расфокусировал взгляд, ощущая подступающие слезы.

Кот сощурился и Сережа почувствовал, характерное прикосновение, хорошо знакомое по гляделкам с Кирой.

— Прощай, рыжий, — сказал он без слов. — Люблю тебя.
— Мяу, — сказал кот в очредной раз, отвернулся и прыгнул в темноту. Сережа услышал, как он приземлился на водосточный сток этажом ниже, прошел по нему, а затем все стихло.