Ветер в Пустоте (роман)

71. Последняя конфета

Поезд плавно, почти незаметно, тронулся и покатился. В этот раз кресло располагалось по ходу движения, и глядя, как дальнее сначала становится близким, а потом исчезает за краем окна, Сережа размышлял о событиях последних суток. Все-таки было сложно поверить, что он приехал на этот вокзал вчера. Субъективный внутренний таймер сообщал, что прошла не то что маленькая жизнь, а вереница жизней. И не маленьких, а вполне себе полноценных. На всякий случай он даже открыл календарь и проверил в мессенджере даты сообщений, которые отправлял вчера утром.

Обратный путь с Ладоги прошел без приключений и показался заметно короче, чем накануне. Удаляясь от причала по темной лесной грунтовке, Сережа с каждым километром чувствовал, будто постепенно выходит из глубокого наваждения. Отсюда казалось, что на острове странно искажалось восприятие реальности. Например, почти полностью отключалось критическое мышление, иначе текло время, а привычный мир казался если не выдуманным, то очень далеким.

Он вспомнил, как весной размышлял в такси о феномене перемещений. Тогда он впервые заметил, что любые путешествия люди совершают в своей голове, поскольку известный им мир существует лишь в уме. Мир представлял собой генерируемую мозгом модель на основе поступающих от сенсоров сигналов. Обычно эти ментальные расстояния были пропорциональны физическим, но остров ломал это правило. Сейчас он казался гораздо дальше Москвы. И никакие рациональные аргументы не помогали.

Когда Сережа выехал из леса на трассу, экран телефона осветился веерами сообщений и пропущенных вызовов.
Остановившись на обочине, он смахнул их все и попробовал ради интереса найти на карте причал и остров, но не смог. Контакт Санчеза в мессенджере оставался, но переписка исчезла, а с ней исчезли и координаты причала. Увидеть его со спутника было невозможно из-за деревьев, а островов, примерно подходивших под воспоминания, Сережа сходу насчитал около десяти. Высчитывать точные километры на грунтовке, чтобы сузить поиск, он не стал. Если край света хочет быть в тумане — пусть так и будет. Проявлять упорство в этом вопросе не хотелось. Главное, что с ним оставалась эта небывалая широкая ясность и все воспоминания.

Когда он подъезжал к Приозерску, позвонил Дима.
— Привет. Ну слава богу — рад тебя слышать. Жив-здоров?
— Да, все в порядке.
— Вижу — едешь домой, да?
— Прямо видишь? — удивился Сережа.
— Ты же знаешь — я всегда ставлю GPS в машины, — Дима смущенно усмехнулся. — Прости, если нарушил приватность. Ты просто вчера утром выглядел откровенно не очень, да еще секретности навел. Так что я не удержался и периодически поглядывал на карту за твоими передвижениями.
— Окей. Тогда ты знаешь, что мне до города часа три. Только времени в обрез, потому что в девять вечера поезд, я решил сегодня ехать. Я тебе все расскажу, только не по телефону.

Дима в трубке как-то устало хмыкнул.
— Ну хорошо. Тогда предлагаю завтра встретиться.
— Ты в Москву собираешься?
— Я уже тут. Брат здесь вчера в больницу загремел, так что метнулся к нему на вечернем сапсане. Пробуду несколько дней.
— А что с ним?
— Почечная колика. Увезли по скорой. Сейчас уже порядок, но рекомендуют полежать до конца недели.
— Ясно. Давай утром свяжемся и решим про встречу. Как мне с машиной поступить?
— Сейчас пришлю точку, где поставить. Это рядом с вокзалом. Ключ в багажник бросишь и захлопнешь. Ребята завтра заберут.
— Спасибо. Ну что — до завтра?
— До завтра. Я рад, что у тебя все хорошо.
— Я тоже. Хотя я не вполне понимаю, что это значит, — засмеялся Сережа.
— Завтра разберемся, — сказал Дима и отключился.

Сережа заметил, что уже едет по Приозерску. Он смотрел на темные фигуры прохожих в желтом свете фонарей, и ему казалось, что он едет по этому городу впервые. Вероятно, это был эффект освещения — он давно заметил, что одни и те же места днем и ночью часто воспринимаются иначе. Его не покидало ощущение, что со вчерашнего дорожного инцидента прошло несколько месяцев, а то и лет. И потому тот Сережа и сегодняшний — разные люди. Похожие, но разные. Он проехал той же дорогой, через самый центр города — никаких препятствий сегодня не возникло.

Странные изменения, которые он начал ощущать после дневного сна, продолжались. Их было почти невозможно облечь в слова, но они не делались от этого менее реальными. Какой-то неслышный прежде маховик мироздания отчетливо вращался и набирал силу.

Путь до Питера прошел быстро. Пару раз Сережа включал музыку или какие-то эфиры, но быстро выключал — происходившее внутри ощущалось важнее. Когда он парковался около вокзала, экран осветился входящим вызовом.
— Бро, у тебя Шенген есть? — послышался напористый голос Лехи.
— Что, вот так сразу к делу?
— А ты с прелюдией хочешь? — засмеялся Леха. — Это будет дороже. Так чего — есть?
— Есть.
— Айда на Ибицу. Мы тут с Маришкой отвисаем. Сняли виллу большую. Выделим тебе отдельный этаж.
— С какой Маришкой?
— Скрипачку помнишь? Вот это она. Слушай, кажется я влюбился, прикинь?
— Ты каждый раз так говоришь.
— Я знаю, но этот особенный. Сейчас по-настоящему. Так чего — приедешь? Мы тут еще неделю точно будем.
— Хорошо, я подумаю.
— Ты подумай хорошенько. Предложение редкое. А я пойду — мы тут познакомились с одним крутым типом. Теневой олигарх, ты понял, да? Из Барсы приплыл на своей яхте. Ты бы ее видел, бро. Все мои лодки прошлые по сравнению с ней — игрушки. Короче, он позвал нас к нему на закрытую вечеринку. Так что пока.
— Погоди, — вспомнил Сережа. — Вопрос есть.
— Ну чего там? Давай быстро.
— У тебя эта ксива твоя еще есть?
— Какая ксива?
— Помнишь, нас на Кутузовском тормознули за разворот, а ты ксиву показал, и мы дальше поехали?
— Нет, не помню. Не было такого, бро. По ходу, путаешь меня с кем-то, старый стал, — засмеялся Леха. — Говорю — приезжай к нам, память подправишь.
— Окей. Может и путаю.
— Моя ксива — бабло и обаяние. Работает безотказно. Правильно я говорю, малыш?
В трубке послышался звук поцелуя и женский смех.
— Все, Серый, мы поехали. Приезжай.
— Давайте. Береги Маришку.

Леха звучал вполне искренне, когда говорил, что не помнит. Но если предположить, что его воспоминания были отредактированы, то почему Сережа помнит? Ведь связанные записи тоже должны были скорректировать? Может, ответ расскажут эти невидимые шестеренки, которые начали вращаться в странном сне и продолжают до сих пор? Он оставил машину на указанной Димой точке и пешком дошел до вокзала — он действительно был совсем рядом.

И вот сейчас он сидел в своем кресле и чувствовал, что пришедший в движение маховик мироздания продолжает вращаться, перекраивая реальность все быстрее и быстрее. Пока что эти изменения происходили вдалеке и были не видны, но они явно приближались, и он знал, что скоро они окажутся здесь.

Промзона закончилась, поезд быстро набирал ход, и табло над дверью показало 212 км/ч. Вагон был полупустой, в своем блоке из четырех мест Сережа сидел один, так что не отказал себе в удовольствии положить ноги на кресло напротив.

Слева подъехала тележка с напитками и закусками. Проводница, симпатичная блондинка с туго собранными в хвост волосами, приветливо улыбалась, и, несмотря на поздний час, выглядела свежей и отдохнувшей. “Наверное спала днем перед сменой”, — подумал Сережа и попросил зеленого чая и сникерс.

Проводница положила чайный пакетик в пластиковый стакан, залила кипятком и слегка наклонилась к Сережиному уху.
— Сникерс брать не советую. Старая партия — люди жалуются. Возьмите вот конфету — стоит столько же и гораздо вкуснее.
Девушка достала из кармана конфету в яркой фольге.

— Гораздо лучше сникерса, — повторила она. — Вам точно понравится, — она широко улыбнулась, показав два ряда ровных и белых зубов.
— Уговорили, — Сережа взял конфету и положил на столик.

Чтобы чай не получился слишком крепким, нужно было переложить куда-то пакетик — Сережа огляделся. Бумажные салфетки для этого не годились, зато они годились для конфеты, в фольгу от которой можно было завернуть пакетик. Возможно, именно к таким задачкам готовит нас жизнь, предлагая переправить через реку волка, козу и капусту.

Он взял конфету, напоминающую по форме завернутый в фольгу кирпичик. Похожим образом упаковывают халву в шоколаде. Никаких надписей на конфете не было. Вообще ни одной.

Сережа развернул ее, переложил на салфетку и взял было фольгу, чтобы расправить, но остановился и медленно ее отложил. Это свое ощущение он знал слишком хорошо, чтобы спутать. С внутренней стороны фольги на него смотрел цветной узор из тонких линий и точек.

Сережа выглянул в проход между креслами, посмотрел вперед и назад, но не увидел ничего подозрительного. Было ясно, что узор на фольге — это ключ, но что это могло значить? Ему предлагалось активировать его прямо здесь или сначала доехать до дома? Может найти проводницу и спросить ее про конфету? Он встал и оглядел вагон. Верхнее освещение уже отключили, так что люди либо спали, либо смотрели в экраны своих гаджетов. Никто из них даже не поднял на него глаза.

Он вернулся в кресло. Если долго всматриваться в бездну, она вышлет тебе приглашение. Не этого ли он хотел?

Сережа аккуратно расправил фольгу, сделал несколько вдохов-выдохов и поднес ее к глазам. Ему показалось, что нарисованный ключ моргнул где-то внутри его головы, но дальше ничего не последовало. Покрутив фольгу в руках, он снова поднес ее к глазам. Ничего. На этот раз не было даже вспышки.

“Может, нужно съесть конфету”, — подумал он. На вкус она действительно напомнила ему сникерс, только в люкс-версии — с темным шоколадом, миндалем и каким-то джемом. Запив конфету чаем, он снова посмотрел на обертку. Ничего.

— Полагаю, я не помешаю, — раздался рядом знакомый бархатный голос, и Михаил, не дожидаясь ответа, устроился в кресле напротив. Он расстегнул косую молнию куртки Rick Owens и закинул ногу на ногу.

— Похоже, ты не очень удивлен, — сказал Михаил.
— Нет. Я чувствую, что финиш близко.
— Почему?

Глядя в его глаза, Сережа медленно замкнул контакт между лопаток. Ему вспомнились голоса Существ, их прикосновения к его голове и вкус напитка, который он выпил. Тогда он показался ему безвкусным, но сейчас он понял, что вкус был. И он был… божественный. Его мелодия никогда не звучала так чисто, как сейчас. Еще вчера утром все это было бы непонятно, но сейчас смутное становилось ясным, и очередной фрагмент пазла занял положенное место.

— Потому что вы — это я.

Вокруг потемнело, а голоса Существ в голове стали громче, хотя их самих было не видно. Они снова говорили про мелодию. У каждого человека мелодия была уникальная, но все они имели единую природу. Человечество было многоголосой партией, которую играл бог. Эти голоса возникали и замолкали, догоняли друг друга, спорили, играли, танцевали и убегали. Человечество было подобно гигантской нейронной сети, узлами которой были отдельные люди. И эта сеть в свою очередь была подмножеством сетей более высокого уровня. Живые формы могли быть любыми, но то, что делало их живыми, было единым и неизменным. Каждый человек воспринимал свою уникальную версию мира, которая возникала и существовала лишь в его уме. И потому куда бы он ни шел, он не мог встретить никого другого, кроме своих отражений и частей.

Сережа снова очутился в вагоне, темнота за окном стала теперь непроглядно черной. Железнодорожные столбы с фонарями и редкие дома с квадратами света исчезли, и казалось, что вагон завис где-то в бескрайней черноте космоса. Напротив по-прежнему сидел Михаил, а вот остальной вагон изменился — теперь он был полностью заполнен людьми, с которыми Сережа соприкасался в этой жизни. Родители, родственники, друзья и товарищи, одноклассники, одногруппники и коллеги, завистники и просто случайные встречные, которые — как теперь виделось — были не случайными. В полотне жизненных событий не было случайных стежков.

— Поздравляю, — сказал Михаил. — Если остались какие-то вопросы, то сейчас самое время их задать.
— Почему вы мне помогаете?
— Ты же сам только что ответил, — засмеялся Михаил. — Не я тебе помогаю, а ты помогаешь сам себе. Помнишь, мы гуляли в парке и говорили про пальцы на руке бога?
— Да.
— Представь, что палец чешется. Но сам себя палец почесать не может. Для этого нужен другой палец. Жизнь постоянно почесывается, пробуждая себя в разном месте, времени и форме. Ты только что видел Сеть, а такое почесывание — один из механизмов, с помощью которых она развивается.
— Отправляет свои копии в прошлое, чтобы пробудить там себя?
— Это не голливудский фильм, — улыбнулся Михаил. — Каждый палец может субъективно проживать разное время, но для бога, на чьей руке он растет, времени нет. То, что воспринимается умом как разные эпохи, просто разные фрагменты одного и того же процесса. Сейчас это можно быть трудновато осознать, но потом сложится.
Поэтому никто никуда не отправляется. Рядом с каждым узлом сети всегда присутствуют более старшие версии. Как только узел подрастет, он их распознает и сможет установить связь.
— То есть я подрос, а вы протянули руку. Вернее, моя старшая версия протянула руку себе. Но почему так быстро? Судя по книгам, этот процесс занимает обычно долгие годы.
— Так работает индивидуальная карма. Помнишь, Владимир рассказывал перед занятием про игру Лила? Считай, что ты попал на клетку со стрелой, которая экспрессом доставила тебя на несколько уровней выше.
— Но за что?
— Все как обычно — чистые устремления, приверженные действия, и, прежде всего, благая карма, — улыбнулся Михаил. Какие именно заслуги сработали сказать не могу, — развел он руками. — Такого доступа у меня нет.

— А в обратную сторону карма тоже работает?
— Конечно. Отрицательная карма создает мембрану между человеком и знанием, которое может его освободить. Эта мембрана невидима, но почти непреодолима. Она создает сопротивление, мешающее сделать верное действие. Свобода может быть совсем рядом, только руку протяни. Но у человека не возникнет даже желания тянуть руку в эту сторону. Ты вот на острове сутки провел, и ни одной фотографии. Понимаешь, как это работает?

— Понимаю… Если все сомнения и страхи сотканы из материалов заказчика, найти подвох очень трудно.

— Вот именно. Но как ты мог убедиться, смерть — это не конец, поэтому рано или поздно каждое семя взойдет и распустится.
— Но не все разом?
Михаил покачал головой.
— Тебе же показали школу — обучение индивидуально. Что-нибудь еще?

— Да. Что дальше? Мой мир как-то изменится?
— Человек не может изменить мир, но может его сменить. По мере того, как человек очищает свой ум от загрязнений и тренирует умелые действия, его ум начинает собирать другой мир, куда человек перемещается.
Пространство возможных вариантов бесконечно. С момента нашей встречи весной ты уже сменил много миров, пролетев сквозь них на стреле Лилы. И теперь, как ты верно заметил, этот кон подходит к финишу. Несколько часов назад ты достиг финальной клетки на игровом поле этого распределения, в нем тебе идти дальше некуда. То, что называешь про себя Маховиком Мироздания, — это звук сворачивания этого мира. Очень скоро он схлопнется совсем.
— То есть исчезнет?
— В том виде, как ты его знал — да. Потому что тот ты, который его знал, выполнил свою задачу.
— То есть я тоже схлопнусь?

Михаил улыбнулся.
— Схлопнется Сережа. В рамках этого распределения он все сделал. А ты пойдешь дальше.
— А когда эти схлопывания закончатся?
— Поживем — увидим, — пожал плечами Михаил. — У меня вот пока не закончились. Любая вершина — это дно следующего уровня, на который ты перемещаешься.
— То есть со мной уже случались такие схлопывания?
— Конечно. Они происходили и происходят каждую минуту. Миры возникают и сворачиваются, когда жизнь узнает сама себя в одной из своих фрактальных версий. Но вот конкретно Сережа еще не схлопывался.

— Но как это может происходить постоянно? Неужели никто ничего не замечает? Это же как смерть. Или я не понимаю?
— Конечно, не понимаешь, — засмеялся Михаил. Те, кто понимают, здесь не оказываются. Так что я тоже вижу лишь часть. Смерть и схлопывание похожи тем, что Личность и тело исчезают. Но происходит это по-разному. Когда человек умирает, в мире случаются коррекции и он крутится дальше, а при схлопывании мир перестает существовать. Это подобно тому, как в тетрисе исчезает сплошной ряд. Пух — и его нету. О Сереже никто даже не вспомнит, потому что в тех версиях реальности, которые покатятся дальше, его никогда не было.

Это требовало осмысления.
— То есть от Сережи не останется никаких следов?
— Такие же, как от брошенного по воде камня. Несколько всплесков и расходящиеся круги.
— Но если мир Сережа и его мир схлопываются, где будут эти всплески и круги?
— Некоторые феномены могут существовать одновременно в нескольких мирах. Например горы, моря, реки и большие конструкции вроде древних пирамид живут одновременно в разных мирах. А еще бывает, что события в одном мире отражаются подобно эху в другом — это как раз твой случай. Благодаря Сереже и его полету на стреле Лилы в одном из миров родилась книга. Сережина история закрутила причинно-следственные вихри, которые сформировали условия для рождения книги.

Таким образом развернувшийся через Сережу эволюционный процесс реплицирует себя в других измерениях. История из одного мира порождает книгу в другом, а та книга рождает новые истории и фильмы в следующих мирах, разворачивая этот фрактал дальше. Прозвучавшая мелодия отдается эхом в мультиверсе и напоминает тем, кто уже научился слышать, о главном путешествии, ради которого здесь оказываются люди.
— Путешествии к Истине?
— Да, можно сказать и так. Истина, Бог, Дао, Дхарма, Жизнь — все эти слова в конечном счете об одном.
— Но разве это путешествие не уникально?
— Маршрут каждого путника уникален, но суть путешествия всегда одна — возвращение частей в целое. Брызги океанской волны взлетают в воздух, и несколько мгновений существуют отдельно от океана, в обособленной форме и уникальном размере, а потом они возвращаются. Подобно этому, Истина распадается на крошечные фрагменты, сверкающие в отдельных человеческих умах, возвращает себе утраченную целостность и разлетается вновь, но уже чуть иначе.

— Но тогда получается, что все книги…
— … об одном и том же, да. Звуки могут быть разные, но их суть одна — вибрации. Человек не может выразить ничего другого, кроме своей мелодии, а поскольку все мелодии рождены Богом, то все книги о нем. Они рассказывают через разные сюжеты одну и ту же базовую историю, кроме которой в человеческом мире ничего и нет.
— Разве Бога можно описать словами? Ведь для любой обернутой в слова правды найдется ракурс, с которого она будет кривдой.
— Все так. Но зато _между слов_ может сверкнуть отблеск Истины. И некоторые могут его заметить.
— Для этого нужны какие-то особые слова?
— Я же говорю — дело не в словах, а в том, что между ними. Сами слова обычные, разве что сложены чуть особым образом.

— А в этой книге, которую породила моя история, там есть такой отблеск?
— Все зависит от конкретного ума, в котором будут разворачиваться ее смыслы.
— А что за книга-то — роман?
— Это как посмотреть. Может роман, а может сборник историй.

— Роман, который может помочь пальцу почесаться? — засмеялся Сережа.
— Не совсем. Книга — это то, обо что палец может потереться и сам себя почесать.

— Вы сказали, что некоторые феномены живут одновременно во многих мирах. А они обязательно большие предметы?
— Большие — да. Но речь не обязательно о форме. Предмет может быть небольшим с виду, но большим по сути. Ты встречал такие и еще встретишь. Да и вообще это не обязательно предметы. Могут быть и явления.
— Что, например — войны и разные катаклизмы?
— В том числе, — кивнул Михаил. — Есть версии этого мира, где начнется большая война, и есть версии, где ее не будет. Есть версия, где на планете возникла странная эпидемия мирового масштаба и навсегда изменила многие привычные порядки социального устройства. Где-то обрушился финансовый кризис, а где-то случились жестокие пожары. В одной из версий нашли альтернативные источники энергии, а в другой человечество сократилось до нескольких миллионов человек.


— А мой следующий мир будет сильно отличаться?
— И да и нет. Ты переместишься не очень далеко. Узор калейдоскопа будет другим, но образующие его цветные стекла — те же самые.

— Странно как-то. Я только начал вникать в то, что здесь происходит, и уже пора дальше.
— Мир задуман так, чтобы быть загадочным для своих обитателей. Тот, кто слишком приблизился к разгадке, перемещается на другой слой с новыми загадками.

— Но я буду помнить то, чему научился?
— Все накопленное здесь знание перейдет с тобой. Кроме того, ты войдешь в новый мир через монтажную точку, поэтому не будет нужды учиться ходить, говорить, читать и тратить годы на человеческую школу. То, к чему здесь потребовалось долго идти, там будет в доступе сразу или появится очень скоро.

Михаил замолчал и посмотрел на него:
— Есть еще вопросы?
— Нет. Когда все это произойдет?
— Прямо сейчас…

Михаил поднял руку и щелкнул пальцами. Вокруг снова потемнело, и Сережа почувствовал, что его нити медленно отвязываются.
— Зауг, — позвал он, но ответа не было.

Как и тогда, на острове, он ощутил себя катером, которому отвязывают тросы для выхода в плавание. Только теперь тросов было больше и отвязывали их медленнее. На причале, словно провожающие, возникали люди, которые до этого были в вагоне. Здесь стояли все, с кем он хотя бы раз встречался в жизни взглядом. Каким-то непостижимым образом он видел и чувствовал их всех. И видел, как соприкосновение с каждым из них повлияло на его маршрут. Взаимодействие с некоторыми вызывало боль и дискомфорт, но именно эти боль и дискомфорт помогли ему в итоге сделать нужные шаги. Каждая ссора, расстройство и горечь были на своем месте, составляя совершенный причинно-следственный узор, по которому, словно по тропинке, он пришел сюда.

Прямо перед ним появился Леха. Он сидел в позе лотоса, лицо его было серьезно, а гладко зачесанные волосы эту серьезность увеличивали. Леха был очень близок к выходу из своей тюрьмы, но упорно проходил мимо двери, продолжая кружить по старым коридорам. Сережа хотел ему подсказать, но тут же понял, что тот Леха, который сидит перед ним, сам это отлично знал. Все круги были нужны.
— Вот так вот, брат — сказал он. — Такие дела.
— Такие дела, — повторил Сережа.

Рядом с Лехой появился рыжий кот. Он потерся ему о колено и сел. Сережа посмотрел на него и вдруг понял. Той ночью кот действительно приходил прощаться. Только уходил не он, а Сережа.
— Ну что, рыжий — ты уже тогда все знал?
Кот смерил его строгим взглядом и сощурился.

Сбоку от кота возник Дима.
— Я так понимаю, вечером не увидимся? — грустно спросил он.
Сережа кивнул.
— Значит… — начал Дима и улыбнулся.
— …встретимся в избушке, — сказали они хором.
— До встречи, — кивнул Сережа.


— Поздравляю, Кудрявенький, — Кира прошла позади Лехи с Димой и остановилась рядом с котом.
— Найдешь меня на новом месте? — хитро спросила она. — Теперь твоя очередь водить.
Сережа кивнул и хотел спросить, как ее искать, но отчего-то вспомнил ее рассказ про родителей. Стало видно, что человеческий род был подобен реке. Она текла от старших к младшим, и попытки детей учить родителей жизни были сродни желанию обернуть реку вспять. Все уже было хорошо. И даже то, что казалось нехорошим, тоже было хорошо.

Сережа подумал про своих родителей, и они тут же возникли на переднем плане в образе трогательных влюблённых студентов. Мама держала папу за руку и прижималась головой к его плечу. Такими молодыми Сережа их видел только на старых черно-белых фотографиях в семейном альбоме. Студенты стали на глазах взрослеть и скоро превратились в маму и папу из его ранних детских воспоминаний. Едва он им улыбнулся и помахал, как время понесло их дальше. Папины волосы и усы становились все светлее и тоньше, у мамы менялась прическа и появились очки. Их облик неумолимо трансформировался, а во взгляде начинали проступать осторожность и усталое смирение. Время не щадило внешний вид автомобилей, но Сережа смотрел не на них, а на тех, кто внутри — он ясно видел водителей. У них не было возраста, а их мелодии переплетались так же трогательно, как руки тех студентов с черно-белой фотографии.

Два больших крыла мягко обняли тех, через кого Сережа пришел в этот мир и благодаря кому он стал Сережей. Собрав большой золотой шар из Любви, Благодарности и Самых Светлых Пожеланий, он поклонился и передал его родителям. Когда он почувствовал, что передача состоялась, то уже знал, что делать дальше.

Он собрал и передал такие же шары Лехе, Кире, Диме, Николаю, Игорю, Косте, художникам и всем, кто был на причале.
Приняв от него шар, Костя хитро улыбнулся:
— А про просьбу мою помнишь?

Чтобы замолвить за Костю словечко, требовалось вмешаться в его карму, а такие действия нужно было выполнять очень осторожно. Но ответ нашелся сам собой, и через мгновение дело было сделано.

Он почувствовал, что Зауг закончил отвязывать последний трос, и его катер начал отплывать. Стоящие на причале люди стали таять, и когда они совсем исчезли, в бархатной темноте перед ним загорелась знакомая мандала с распределением существ. Сейчас, однако, она была не статичной, а живой, напоминая меняющийся узор калейдоскопа, который медленно крутят.

— Зауг, — тихо позвал он.
— Да, — был ответ.
— Поехали дальше.

И тогда он увидел То, что видел уже много раз, но всегда забывал. Таких воспоминаний и забываний было очень много, но он разом вспомнил их все. Он вспомнил ответы на все “как?”, “зачем?” и “почему?” и вспомнил, что скоро все это забудет, чтобы искать снова. Истина была абсолютна и совершенно невыразима.

— Смотри и впитывай, — сказал Зауг в его голове. — Пока ты человек, ты мог видеть лишь части, но сейчас ты видишь целое. Впитай его. От этого будет многое зависеть на новом месте.

Пытаться запомнить Истину было так же бессмысленно, как ловить дым пальцами, поэтому он расслабился, раскинул неосязаемые руки и позволил Истине обнять его и поглотить без остатка. Капля возвращалась в океан. Возникший в великой Тишине звук, прозвучал и стихал, вновь становясь Тишиной. Скоро из нее родится следующий звук. Пусть он не будет помнить о прошлом. Но он вспомнит о Тишине чуточку раньше.

Все погасло, и в темноте возник старый музыкальный автомат с дисками. Он сверкнул блестящими деталями, зажужжал и замигал цветными лампочками на передней панели.
Сережа ощутил себя стрелой, прижатой к натягиваемой тетиве. И за мгновение перед тем, как полететь в неизвестность, он услышал знакомый голос Санчеза:
— Все ровно. Так держать. Увидимся.

Тетиву отпустили, и он полетел по цветными туннелям, проносясь через оживленные многомерные перекрестки и огромные пространства с непонятными сооружениями. Сколько это продолжалось, было неясно, а потом он просто понял, что прилетел.
И открыл глаза…
Эпилог >