Ветер в Пустоте (роман)

36. Знакомство


— Ну что же — поздравляю. Такой первый раз выпадает немногим. Как ты себя чувствуешь?
Он прикрыл глаза и немного помолчал.
— Не знаю, как сказать. Одновременно знакомо и непривычно. Странно.
— Так и есть. Это нормально.
— Я немного волнуюсь, — он посмотрел на нее с тревогой. — Это не опасно? Я не много съел?
Кира посмотрела на него, чуть прищурившись.
— Ты _волнуешься_, что много съел, или _чувствуешь_, что много съел?
— Волнуюсь.


— Я внимательно наблюдала, не переживай. Ты съел мало, и то, что ты зашел сюда с такого количества, говорит о том, что ты здесь не первый раз, у тебя есть "пропуск". Чувствуешь озноб или тошноту?
— Чуть-чуть морозит, — ответил Сережа, поежившись.
— Это скоро пройдет, а пока укройся, — сказала она, доставая из под диванной подушки плед. Если придет тошнота — дай знать. Терпеть ее не надо. Ты молодец, что пропустил обед. Я опасалась, что не послушаешься.

Сережа вспомнил, как он уворачивался от еды днем, и радовался своей силе воли.
— Я еще и завтрак пропустил, — похвастался он.
Сразу после этих слов возникла странная пауза. Он попытался понять, в чем дело, не смог и вопросительно посмотрел на Киру.
— Что сейчас чувствуешь? — спросила она.
— Чувствую себя как в школе на уроке иностранного языка. Нам учительница ставила запись диалогов и после некоторых реплик нажимала “паузу”, чтобы обсудить их с нами. Мне показалось, что наш диалог тоже поставили на паузу, и нужно обратить внимание на последнюю реплику. Но я не понимаю, как и куда мне смотреть.

— Надо же, — удивилась Кира. — Редко встретишь такое ясное объяснение.
— Э-э-э… а может ты его тогда мне самому объяснишь? — растерянно спросил Сережа. — Потому что я пока не понял, что из него следует.
— Произнеси еще раз свою реплику.
— Я еще и завтрак пропустил.
— Нет, — сказала Кира. — Ты произнес ее иначе. Вспомни, как там было, и попробуй повторить.
Сережа напрягся, вспоминая, как шел разговор, чтобы вспомнить несколько предыдущих реплик и таким образом разбежаться и поймать то состояние. Когда это получилось, он уверенно открыл рот и вдруг застыл… — Я понял, — сказал он и смущенно опустил голову.

Кира вопросительно посмотрела на него.
— Сейчас скажу, да… мне просто немного неудобно об этом говорить, — потупился Сережа. — Ну в общем… в этой реплике звучит такой хвастливый отличник. Он напоминает щенка, который весело машет хвостом, чтобы на него обратили внимание и погладили. Щенок, в принципе, классный и добрый, но немного дурацкий. Просто потому что несмышленый.

— Да, — сказала Кира и чуть подняла палец, привлекая его взгляд. — Посмотри на меня.
Сережа поднял глаза и несколько секунд смотрел на нее. А потом плечи его дрогнули, и он шумно всхлипнул. А затем еще раз. Он потянулся за салфетками, но Кира его остановила.
— Тссс. Молодец. Смотри еще, — почти беззвучно сказала она одними губами. Сережа снова поднял глаза. Плечи его вздрагивали, а по щекам катились слезы.
— Что чувствуешь? — также беззвучно спросила Кира.
— Я не знаю, — всхлипнул Сережа. — Как будто ко мне прикасаются, а я совершенно раздет и беззащитен. Никогда такого не чувствовал.

Кира кивнула.
— Потому что ты никого сюда не впускал.
— Что происходит?
— Ты никому не показывал этого своего щенка, вероятно, даже себе. А сейчас показал. И я его погладила, — ответила она.

Сережа снова шумно всхлипнул, а затем вдруг резко посветлел и удивленно улыбнулся такой резкой перемене. Киру же она совсем не удивила. Она слегка кивнула, давая понять, что видит, что ним происходит, и затем начала отвечать на вопрос, который он только собирался задать.

— Ты, вероятно, хочешь понять, как это работает. Объяснения могут быть разные и зависят от используемых представлений, поэтому я скажу образно. Когда наши эмоциональные царапины саднят, мы невольно закрываем их плотной заплаткой. Это спасает закрытое место от боли, но оно частично или полностью теряет чувствительность. Представь, что у тебя на теле в разных местах заплатки из пластыря, с которыми ты живешь.

Конкретная причина может быть любой, — продолжила Кира, — и, по большому счету, значения не имеет. Например, ребенок начинает всерьез считать, что любовь родителей надо заслужить. Что он имеет на нее право, только если выполняет установленные ими правила. И тогда он использует доступные поводы, делая из них таблички, которые демонстрирует, сообщая, что достоин любви. При этом он начинает терять связь со своей внутренней частью. Вместо нее он контактирует с этими табличками.

— А как ты погладила щенка?
— Просто прикоснулась к нему вниманием, чтобы он вспомнил, что его могут любить просто так и целиком. Как ты себя чувствуешь сейчас?

Сережа показал взглядом, что ему очень хорошо.

— У каждого человека много таких внутренних щенков или малышей. Это наши субличности, и вся история с так называемым “личностным ростом” крутится в первую очередь вокруг их корректной интеграции. Таким образом личность возвращает свою целостность — происходит исЦЕЛение.

— А как слезы работают? Я много лет не плакал, а за последние пару месяцев уже второй раз вижу, что они могут помочь.
— Слезы — это важный природный механизм выделительной системы. Перепускной клапан, через который стравливается давление и выводится мусор. Ты молодец, что не стал сдерживаться и начал сразу плакать, а то мы бы там могли подзастрять.

— Ага, я все-таки молодец? — засмеялся Сережа.
— Молодец-молодец, — улыбаясь кивнула Кира. — А что дальше надо сказать?

Сережа на мгновение задумался, а потом хитро поглядел на Киру, показывая, что понял, и они оба засмеялись.
— “Возьми с полки пирожок”, — сказала она, разламывая пирожок пополам. Одну половинку она съела сама, а вторую протянула ему.
— А точно надо? — спросил он осторожно.
— Не знаю. Сам почувствуй, — она вернула половину на блюдце.

Сережа нахмурился, словно взвешивая что-то, а потом широко улыбнулся, быстро схватил пирожок и сунул ее в рот. Оба покатились со смеху, смеялись долго, пока, наконец, не затихли.

Сережа удивлялся такой смене своих состояний. Еще недавно он плакал, потом смеялся, а сейчас ему было спокойно, весело и интересно.

Кира налила им обоим чаю и зажгла ароматическую палочку.
— Мне вот любопытно, Кудрявенький, — сказала она с легкой улыбкой. — Откуда ты такой ловкий? Где ты научился такой хороший защитный кокон ставить? Расскажешь или сам не знаешь?

— Не знаю, — сказал Сережа. — Все эти состояния мне странно знакомы. Возможно, дело в тех внетелесных опытах во сне и на холотропе, которые у меня недавно были.
— А что у тебя было? — спросила Кира.
Сережа вдруг понял, что никому не рассказывал про свои встречи с Заугом. Он хотел бы рассказать о них Михаилу, но тот, казалось, сознательно не спрашивал и не открывался для таких рассказов. Можно было бы еще рассказать Лехе, но пока что не возникло подходящего момента. А вот сейчас момент был как раз таким.

Сережа рассказал про Зауга и свои переживания в холотропной сессии. За время рассказа он понял, что странное ощущение, мелькнувшее в момент спонтанного сооружения защитного кокона, было знакомо ему с проходной завода “Союз”, где он интуитивно воздействовал на охранника. В обоих случаях внутри него возникал один и тот же энергетический контур.

Кира слушала его очень внимательно и, когда он закончил, чуть покачала головой и посмотрела как-то иначе, чем прежде.
— Похоже, Сережа, ты вовсе не такой Кудрявенький, как мне сначала показалось — задумчиво сказала она. — Может даже это я тут “кудрявенькая”, а ты — мудрый старикан с седыми мудями.
— Граф СедоМуд и его недолюбенные щенки, мадам. К вашим услугам, — Сережа коротко дернул подбородком, изображая приветствие.
Они весело засмеялись и чуть театрально поклонились друг другу.

### \~
— Ты вот сказала, что я “далеко”. А что это значит? — спросил Сережа.
— Что твоя точка сборки заметно сместилась относительно своего обычного положения.
— Моя точка сборки? А что она собирает?
— Тебя и твой мир. Вы фрактально подобны.

Сережа немного подвигал челюстью, словно пытаясь прожевать эту мысль.
— Непонятно… — вздохнул он наконец.
— Считай, что ты сейчас больше воспринимаешь мир как Дух, чем как Личность.
— Что это значит? В чем разница?

Кира зачерпнула ложечкой немного меда, положила в рот и запила водой из термоса. Потом потрогала горло, словно проверяя, готово ли оно издавать звуки. И затем посмотрела на Сережу.
— Обычно люди находятся в пространстве рациональных смыслов, из которых они сплетают покрывало историй о себе и окружающем мире, который кажется им чем-то отдельным. А сейчас мы способны воспринимать пространство энергий или вибраций — это более глубокий и объёмный уровень реальности, потому что большинство тех смыслов, которыми привыкли оперировать Личности, рождаются здесь.

Сережа снова подвигал челюстью. Кира посмотрела на него, немного помолчала и продолжила:
— Представь трехмерный объект, например, пирамиду. Уровень энергий — это когда ты видишь всю пирамиду со всех сторон разом, а уровень смыслов — это когда ты можешь видеть только одну из ее проекций на листе бумаги.

Сережа чувствовал, будто он все это слышал в том или ином виде, но лишь сейчас начал по-настоящему осознавать. Ему вспомнился первый разговор с Михаилом про три типа знания, и эта простая, как тогда показалось, мысль, наполнилась вдруг удивительной полнотой.

— Как же люди живут и понимают друга друга, если они не выходят за пределы уровня смыслов? — удрученно качая головой, проговорил он.
— Как понимают, так и живут. Включи новости ненадолго — там все видно.
— Неужели все настолько плохо?
— Оно не плохо. Оно как есть. Каждому человеку дается несколько шансов заглянуть за пределы уровня смыслов и даже дальше. Но не все принимают приглашение. А из тех, кто приняли, многие выбирают это забыть.
— Как такое может быть? Как можно это выбрать? — ошарашенно спросил Сережа.
— Помнишь, как ты играл в детстве в песочнице? В куличики, солдатиков или машинки? Или уже постарше, когда ты гонял на велосипеде с друзьями? Или еще постарше, когда у тебя появилась машина и появились девушки?
— Все так и было, откуда ты знаешь? — удивился Сережа.
— Я просто предположила, — сказала Кира. — Это естественные жизненные этапы, через которые проходит мальчик. Так вот, на каждом из этих этапов были какие-то дела, которые делать не хотелось, потому что песочница с солдатиками, велосипед с друзьями или машина с девушками были интереснее этих дел.

— Это правда, усмехнулся Сережа. Меня постоянно загоняли учить английский или читать книжки. Или готовиться к поступлению. А я бегал от этого.
— Вот именно, — кивнула Кира. — Таким же образом многие из тех, кто заглянул за границу привычных смыслов, выбирают об этом забыть и жить как раньше, играя в свои игры. Даже если эти игры заключаются в несчастных отношениях, нелюбимой работе и бесконечной суете.

Сережа понимающе кивнул.
— Это как в первой “Матрице” был чувак, который всех предал, да? Когда он договаривался с агентами матрицы, то сказал, что хотел бы все это забыть потом и получить богатую сытую жизнь в виртуальном мире.

Кира терпеливо выслушала его реплику и продолжила.
— В этом мире мы все подобны детям, играющим в песочнице. И эта песочница имеет так много способов увлечь нас в разные игры, что даже для того, чтобы просто помнить о ней, требуется постоянная кропотливая внутренняя работа. Такая работа может начаться, только когда игры песочницы уже не так увлекают, как в детстве. Надо наиграться, понимаешь? А это в свою очередь означает, что должен наступить определенный уровень внутренней зрелости. Он занимает много жизней по меркам нашего времени, и те, у кого это пока не случилось “старятся раньше, чем успевают начать взрослеть”, — она изобразила пальцами кавычки на последней фразе.
— Откуда это? — спросил Сережа.
— Гребенщиков. Я очень многому научилась у него. Его тексты очень многослойны. То, что звучит между его строк — гораздо дальше, чем мы с тобой сейчас. Счастлива, что живу с ним в одно время. — Кира чуть заметно поклонилась куда-то в пустоту, словно отдавая почтение кому-то уважаемому.

Разговор стих, и они долго сидели молча, глядя изредка друг на друга и на свечу. В колонках тихо звенели тибетские чаши, иногда чуть шумел ветер за окном, и Сереже на какие-то мгновения казалось, что они с Кирой сидят где-то в горах у костра.

Сережа нарушил молчание первым.
— А я не понял, ты сама пирожки ела? Я что-то не видел.
— У меня свой “бабкинский” чаек, — улыбнулась она помахав большой кружкой. Сережа вспомнил, что она с самого начала вечера что-то из нее пила.

— А почему…, — начал было он, но Кира перебила.
— Мы с тобой рановато полезли в разговоры. Все вообще-то только началось и не стоит тратить этот ценный момент на болтовню. Ты хотел узнать про гляделки — готов?
— Да.
— Тогда идем на ковер, здесь слишком мягко.

Выбравшись из объятий перьевого дивана, они переместились в ту зону гостиной, где лежал персидский ковер. Сережа заметил, что движения у него получались очень легкими и точными.

На улице было уже темно, но Кира все равно задернула шторы, видимо, чтобы не отвлекаться на огни города, и помогла ему удобно устроиться на полу со скрещенными ногами, подложив под ягодицы небольшую плотную подушку.
Затем она поставила перед ним свечу, а сама села напротив и ловко заплела ноги в лотос. “Длинные и красивые ноги с браслетом на левой щиколотке”, — отметил про себя Сережа.

Какое-то время они смотрели на свечу, а затем Сережа почувствовал уже знакомое прикосновение Кириного взгляда. Он немного подождал и тоже поднял глаза.

Их взгляды соприкоснулись и стали осторожно друг друга изучать. Сережа заметил, что его взгляд, в отличие от Кириного, передвигается как-то суетливо и дёргано, но не понимал почему. Это продолжалось несколько минут, а потом Кира подняла руку, давая знак остановиться. Немного подумав, она полистала и тапнула телефон.

(img)

— Слушай мелодию, — сказала она.
Из колонок зазвучал низкий звук флейты. Как и самый первый трек с морем и галькой, флейта куда-то звала, и Сережа позволил ей себя подхватить.
Кира между тем перемещала луч своего взгляда вокруг его тела, словно оно было матрешкой, которая находилась внутри своей старшей сестры чуть большего размера. В некоторых точках Кира задерживала свой взгляд, и тогда Сережа ощущал, как скрытые в них напряжения начинают расслабляться. Это походило на сеанс у Дзико, только здесь не было физического контакта.

Тонкое, полупрозрачное облачко неловкости и стеснения возникло на внутреннем небосводе, и прежде, чем Сережа успел что-либо сообразить, превратилось в тяжелую темную тучу. Подобно китайскому летающему дракону, мелодия флейты легко кружила Сережу вокруг тучи, но никуда дальше не увозила.

Сережа ждал, что Кира переместит свой взгляд куда-то еще и это поможет ему уйти отсюда, но вместе этого Кира проникла еще глубже и весьма бесцеремонно толкнула тучу. Это оказалось так неприятно, что Сережа поморщился и на мгновение отвел глаза.
Дискомфорт был вполне осязаемый и состоял из булькающей тяжести в животе, переходящей в тошноту, легкого головокружения и общей слабости.

— Что это? — спросила Кира, и он заметил, что реальных слов она не произносит, а слышит он ее как Зауга во время их встреч.

Она еще раз нажала на облако, и в этот раз Сережа понял. Он хотел сказать, но Кира покачала головой. До него дошло, что она предлагает действовать на уровне энергий, а не смыслов, как недавно сама ему рассказала, и осторожно прикоснулся к туче сам. Это было неприятно, но терпимо. Его поддерживал звук флейты и Кирин взгляд, так что, удерживая с тучей контакт, он обратился к ней: “Кто ты? Что ты хочешь сказать?”
Эти спонтанно родившиеся в нем вопросы оказали неожиданно магическое действие — туча начала “говорить”.

Внутри нее были стыд и страх. Умеренно сильные, но давние. Глубоко запрятанные и избегаемые. Сережа увидел, что всегда боялся оказаться не тем, кого в нем хотели видеть родители, учителя, друзья, партнеры по бизнесу. Этот страх порождал длинную вереницу ситуаций, где ему приходилось натягивать на себя какие-то чужие костюмы, которые были либо малы, либо, наоборот, велики.

Причем все эти люди, которых он так боялся разочаровать, были на деле не реальными людьми, а виртуальной комиссией из строгих голосов в его голове. И эта комиссия работала каждый день без выходных. Даже сейчас, в гостях у Киры, он пытался казаться кем-то другим. Кем-то, кто лучше и правильнее, чем тот, кто есть.

Параллельно с этими смыслами, раскрывающимися в пространстве его ума, в его теле происходил цепной процесс, который в терминах этого вечера можно было назвать “поглаживаем тысячи щенков”. Сотни ситуаций, где его желание нравиться и быть хорошим порождало незаметные прежде страдания, проносились перед ним, и на каждой он ставил сверкающий штемпель “Принято”.

Когда вместо темно-лиловой тучи перед ним оказалось светло-серое облако, он заметил, что тошноты уже нет, а силы прибавились. Однако, уловив радостно-одобрительный сигнал от Киры, он в тот же момент понял, что есть еще кое-что, в чем пора было признаться.

Он стеснялся Киры. Стеснялся ее опыта или, вернее, своей неопытности. Стеснялся, что она увидит, что он ее хочет. И особенно стеснялся того, что она явно все это увидела и видит прямо сейчас.

Он вздохнул, убрал внутренний взгляд с облака и сфокусировался на Кире. В ее лице не было высокомерия и осуждения, которых он боялся. Ясный ровный и заботливый свет, исходивший от нее, напомнил ему о детских моментах, когда мама пела ему колыбельную, в которой растворялись все волнения и страхи.

И тогда он понял, что нужно сделать. Глубоко вдохнув и опершись на звуки флейты, как на посох, он стал снимать эмоциальные пластыри и “доспехи”, которые копил и носил годами. Ясный и принимающий взгляд Киры помогал ему моментально находить застежки и снимать это броню. Она хорошо ему послужила и, если когда-то понадобятся, он сможет ее надеть снова. Но здесь и сейчас она была не нужна. Эту мысль Кира доносила ему сегодня разными способами, и сейчас наступило время практики.

Словно в подтверждение этих слов, он ощутил, будто чьи-то большие руки бережно погладили его, а затем подхватили и прижали к груди. Все вокруг исчезло, оставив только его на руках у это космической матери. Он забыл про нее в повседневной суете, но она, оказывается, всегда была рядом, помня о нем и не переставая любить ни на мгновение. Сила и светлая ясность стремительно наполняли все его существо, и, пожалуй впервые за жизнь, ощущение собственной уязвимости приносило ему не боль, а радость, ведь быть уязвимым означало быть живым.

Флейта стала затихать, и он почувствовал, что космическая мать вернула его в комнату, ласково поцеловала на прощание и сказала, где ее искать.

Кира выглядела довольной и деловой.
— Хорош, — уважительно сказала она. — Красиво работаешь. Можем идти дальше. Силы есть?
— Есть, — кивнул Сережа. — Мне даже кажется, что они прибавляются. Будто мне их закачивают. А обсуждать, что сейчас было, не будем?

Кира коротко посмотрела на часы.
— Поговорить мы еще успеем, а вот для того, чтобы прогуляться чуть подальше, остается не так много времени, — сказала она. — Так что давай используем его разумно. И твои силы тоже.

Женская игривость, прозвучавшая в ее последних словах, произвела на него неожиданный эффект. Сережа натурально ощутил, что между его лопаток возникли два огромных крыла, острота зрение увеличилась, а обзор расширился. Причем за удивлением почти сразу пришло спокойное узнавание. Так бывает, когда находишь в карманах одежды, которую долго не носил, крупную купюру. Сначала удивляешься, радуешься, а затем принимаешь как должное, потому что вспоминаешь, как сам ее туда положил.

Кира смотрела на него с восторженным интересом. Он не знал, как именно для нее выглядят эти крылья, но перемена его облика явно не осталась незамеченной с ее стороны.
— Красивый, — сказала она. — Ну что — полетаем?
Он кивнул и легонько встряхнул крыльями. Кира засмеялась, и их взгляды встретились.

В этот раз суеты не было, и глядя на лицо Киры, Сережа наслаждался его красотой и мудростью. Затем он почувствовал, как ее взгляд прошел через его невидимый энергетический периметр и приблизился вплотную, словно до этого она ходила по его веранде, а теперь стояла на пороге дома. Ему захотелось сделать так же, и как бы в подтверждение этого она чуть заметно кивнула, давая свое разрешение.

Откуда-то он знал, что и как делать. Удерживая небольшую часть внимания между лопатками на уже знакомой “кнопке”, он устремился к Кире. Когда он уперся в плотную невидимую заслонку, то просто подождал пока она расслабится. Дверь была открыта.

Глубокие восточные барабаны в колонках стали тише, и на первом плане красивый мужской голос запел что-то на арабском языке.

На ее лице возникли древние символы и знаки, которых он не знал, но, глядя на них, ловил странное чувство, что все это с ними двумя уже случалось. Они стояли так, каждый на пороге другого, наслаждаясь невероятной близостью момента. Каждый знал, что его мысли и чувства полностью открыты для партнера, и эта тотальная обнаженность, невозможная в привычной жизни, делала этот контакт не просто глубоким, а космически бесконечным.

— Заходи, Старый, — шепнула Кира.
— Иду, Кудрявенькая, — отозвался Сережа и “влетел” в бесконечную черноту ее зрачков.


Дальше >
Угощение